«В Минздраве нет ни одного человека, который бы занимался вопросами изменения климата и здоровья»

Борис Ревич, главный научный сотрудник, заведующий лабораторией прогнозирования качества окружающей среды и здоровья населения Института народнохозяйственного прогнозирования РАН, доктор медицинских наук, профессор, всю жизнь занимается изучением связи здоровья людей и той среды, в которой эти люди живут. Вместе с глобальным потеплением эта среда изменяется, изменяются и проблемы со здоровьем. 

— Борис Александрович, вы много лет занимаетесь проблемами изменения климата в практическом смысле: как изменения влияют на здоровье человека и как к ним адаптироваться. Ваш свежий обзор 2024 года так и называется «Воздействие изменения климата на здоровье населения в России. Приоритетные направления адаптации». Давайте начнем с базового вопроса: нужно ли бороться с потеплением вообще и с парниковыми газами в частности?

— Вы не первый человек, который задает мне этот вопрос. Почему я считаю, что бороться с парниковыми газами хорошо? Потому что это снижение выбросов в целом. Был бы счастлив, если бы кто-то мне показал фактические данные: снизили выбросы парниковых газов на 5%, а выбросы других загрязняющих веществ из этой же трубы снизились на столько-то, не видел ни одной подобной публикации. Что нас здесь смущает? Вот это разделение. Климатологи так уперлись в парниковые газы, что их уже не интересует, что происходит с теми веществами, которые рядом с ними, они их не изучают. А медикам, которые занимаются изучением, скажем, распределения загрязняющих веществ в атмосферном воздухе возле какого-нибудь металлургического комбината, чтобы оценить его влияние на здоровье, не интересны парниковые газы. Почему? Да потому что на них нет ПДК. И они возражают: «Зачем мы будем говорить о парниковых газах? Мы же не видим негативного влияния на здоровье». 

— А вы пытаетесь все увязать в одно экологическое направление? 

— Да, я очень люблю междисциплинарные исследования. Занимаюсь своей научной дисциплиной — влиянием различных факторов окружающей среды на здоровье. Моя задача — понять, какие происходят изменения и что нужно с этим делать. Это моя работа с 1968 года, когда я окончил 1-й медицинский институт (теперь — Сеченовский университет), факультет, который сейчас называется факультетом профилактической медицины. Тема исследований менялась только в плане изменений факторов, которые воздействуют на здоровье.

— То есть вы не только климатом занимались? Расскажите, как вы к этой теме пришли.

— Начинал я работать в славном городе Петушки, хорошо теперь известном во всем мире по книге Венедикта Ерофеева. Немного поработал на практической службе и потом ушел в один из институтов Академии наук, там проработал 20 лет, а в институте, где работаю сейчас, служу уже больше 30 лет. Кандидатская диссертация — «Загрязнение атмосферного воздуха в Москве и влияние на здоровье детей». Работал в основном с детьми младшего школьного возраста (первый-второй класс). Некоторые из тех школ хорошо известны москвичам: школа на Сретенке, которой, по-моему, уже нет, школа на Проспекте Мира, — они находились в центре Москвы и, естественно, подвергались воздействию загрязненного атмосферного воздуха. Тогда, конечно, город был совершенно другим, транспорт был не столь интенсивным. Но, тем не менее, влияние на здоровье детей оказывалось. Поэтому пришлось осваивать различные методы, которые позволяют доказать, что это влияние именно загрязнения воздуха. В те годы, а это 70-е, выбросы автомобилей оценивали по содержанию угарного газа, СО, в самой выхлопной трубе.

— И сейчас так оценивают.

— И сейчас то же самое, видите? Сколько лет прошло, и очень мало что изменилось. Но, конечно, никаких нейтрализаторов тогда не было. Термин «каталитическое дожигание» нам тоже не был известен. Но принципы остаются те же самые. Нужно было найти какой-то индикатор, который показывает, что действительно загрязняющие вещества проникают в организмы детей. Тогда я использовал такие методы, как определение оксидов азота, поскольку они взаимодействуют с гемоглобином. Количество гемоглобина в крови уменьшается. И второе вещество — карбоксигемоглобин — это соединение угарного газа с гемоглобином. Свой отпуск посвятил работе в первом таксомоторном парке, потому что мне нужно было понять, какие же выбросы именно в наших российских автомобилях поступают в воздух Москвы. А после того, как защитил диссертацию, стало уже скучновато, начал искать, куда могу пойти работать и поднять свой научный уровень, овладеть новыми методами. И мне очень повезло: как раз в это время будущий шеф пришел к моему профессору и сказал, что ему нужен какой-нибудь толковый человек, поскольку они начинали развивать совершенно новую научную дисциплину, которая потом получила название «геохимия окружающей среды», это изучение в окружающей среде в первую очередь  токсичных тяжелых металлов — свинца, ртути, кадмия, никеля и других. Моей задачей было оценить их воздействие на здоровье человека, и это стало темой моей докторской диссертации [1]. 

— Геохимия именно в связи с влиянием на здоровье?

— Конечно! Но методы надо было осваивать новые и начать определение металлов в биосредах, со мной вместе работали химики, физики, радиохимики. Смотрели, что происходит за рубежом, как можно понять, насколько опасно воздействие металлов на здоровье в наших советских реалиях. 

 — Тогда уже были нормы ПДК, предельно допустимых концентраций?

— Были. И вообще нужно сказать, что весь мировой опыт нормирования вредных веществ в атмосферном воздухе вышел из Советского Союза, о чем мало кто говорит. Был такой академик Владимир Александрович Рязанов. Он одно время был даже заместителем министра здравоохранения Российской Федерации, а до этого работал в Перми. И вот он обосновал, как нужно устанавливать ПДК, как проводить эксперименты с животными. 

Когда уже не в Советском Союзе, а в России прошла первая на территории нашей страны конференция по проблеме загрязнения окружающей среды и здоровью населения, то иностранные гости были потрясены, насколько четко работала система гигиенического нормирования. Потому что на все были подготовлены грамотные документы, те первые материалы, которые были разработаны Рязановым и его последователями, потом легли в основу системы нормирования в разных странах мира.

— Как эта система работает в целом? Кто контролирует? Санэпидемстанция?

— Это самый больной вопрос: кто контролирует? У нас есть несколько систем и, к сожалению, эти системы между собой не очень взаимодействуют. Конечно, задействованы санэпидстанции или, как они называются сейчас, территориальные управления Роспотребнадзора; одновременно в этих же городах работают службы Росгидромета, которые меряют на своих постах. Кроме того, организовано уже довольно много служб муниципального мониторинга, которые подчиняются администрации того или иного города. Первая такая система возникла в Москве, еще когда Лужков был мэром. Он это одобрил. Но могу вам сказать, что, к большому стыду, единственный город в нашей большой стране, чьи данные о загрязнении воздуха принимает Всемирная организация здравоохранения, это Москва.

— А в чем причина? В том, что нет хороших замеров в других городах?

— Нет, у них многое есть, было закуплено много импортного оборудования. Дело вот в чем: в любых научных исследованиях самое главное — стандартизация измерения, использование проверенных методик, наличие стандартных образцов. Нужна была межстрановая калибрация, постоянные поверки. К сожалению, на это не хватало финансирования, не было необходимого международного сотрудничества, использовали только советские (российские) методики. В последние годы ситуация улучшилась, но все равно мало оборудования для определения наиболее опасных для здоровья мелкодисперсных частиц. 

— Давайте к металлам вернемся…

— Да. Я ездил по всей стране, потому что было нужно набрать материал. И объектом исследований в первую очередь стали населенные пункты, где расположены металлургические предприятия. В России, например, это Владикавказ — столица Северной Осетии, в Армении это Алаверди, где находится большой горнометаллургический комбинат. Ну и, кроме того, тогда еще были свинцовые аккумуляторы; свинец — это первый класс опасности по токсичности. Нужно было искать места, где расположены аккумуляторные заводы. Вблизи Москвы, в городе Подольске был завод, который выпускал такие аккумуляторы. Я работал и с ним, и с Курском, где тоже был аккумуляторный завод. Мы измеряли в крови детей непосредственно свинец. Именно свинцу, ртути и кадмию в своей докторской диссертации я посвятил очень много места.

— А свинец же уходит в кости, в печень? Он же не все время в крови циркулирует?

— Абсолютно верно. Но за то время, что он циркулирует, он успевает создать большой негативный эффект. Американцы (может быть, вам это будет интересно) создали гигантскую программу. Они обследовали миллионы детей. Почему для Америки это было так важно, у них была разрешена свинцовая краска, которая в Советском Союзе была запрещена еще в 1950-е годы. И когда была первая конференция с американцами по свинцу, они были крайне удивлены, когда я начал свою презентацию со слов о том, как в СССР была решена эта проблема. Частично, впрочем: свинцовые белила у нас выпускались, но только для специальных целей. А в Штатах по свинцу была большая проблема, потому что они красили стены своих домов вот этими самыми свинцовыми белилами. И американцы разработали портативный прибор, который подносили к стене, и он отвечал на вопрос, есть ли тут содержание свинца, и нельзя было продать квартиру, если есть. Это было очень важно и с финансовой точки зрения, потому что людям пришлось тратить много денег, чтобы очистить эти стены. Потом американцы привезли нам портативные приборы для определения свинца в крови детей. Очень важно, что они разработали шкалу опасности содержания свинца в крови детей. Если содержание низкое, значит, у ребенка все нормально, а если повышено, у него может снизиться IQ (коэффициент интеллекта). Если очень высокое — возможны проблемы в школе. Почему в школе? Основное влияние свинца — влияние на различные психические функции, это нейротоксичное вещество. А если уже супервысокое — ребенок может не поступить, скажем, в университет, у него будут серьезные проблемы. Таким образом американцы вышли на методику количественной оценки вреда и после этого начали вкладывать огромные деньги для того, чтобы перестали использовать этилированный бензин. Вы, наверное, не помните, что это такое?

— Почему же? Тетраэтилсвинец. 

— Да. Абсолютно верно. Тетраэтилсвинец, который производился в славном городе Дзержинске Нижегородской области. Есть такая фотография: Черномырдин и вице-президент США Гор друг другу измеряют содержание свинца в капельке крови из пальца при помощи портативного прибора.

— Какой практический результат этих ваших трудов? Выход на медицину?

— Может быть, потому, что я начал работать просто практическим врачом в санэпидемстанции, мне всегда было интересно понять, а какой же может быть практический выход из этой работы? После первого исследования, которое я провел с детьми в школах Москвы по влиянию автотранспорта, удалось добиться, чтобы издали рекомендации для руководства таксомоторных парков, чтобы там измеряли угарный газ. В Америке тогда уже были стандарты по содержанию СО, а у нас еще нет. Теперь по свинцу: в городе Ярославле закрыли производство свинцовых белил. 

Что-то получалось сделать, что-то нет, по совокупности разных причин. Например, в свое время мне запретили въезд в Норильск, потому что я написал два отчета по Норильску. Первый для губернатора Красноярского края в рамках программы развития города Норильска. Тогда был создан маленький институт с экспертами по всем аспектам городской жизни: тепло, вода, транспорт, здоровье… Мой раздел выдрали. Второй раз я написал записку, когда был экспертом Государственной думы. После этого было сказано, что Ревич никогда в этом городе не должен появляться, я и не появлялся, ситуация в городе значительно улучшилась, что я и написал в новой статье по Норильску. Закрыли Надеждинский металлургический завод, очень много денег вкладывают в улавливание серы. 

— Можно ли ваши работы использовать напрямую в медицине? Допустим, дети болеют. Какие-то профилактические препараты им давать?

— Да, все правильно. Препаратами занимались наши коллеги в Екатеринбурге, тогда это был Свердловск. Они разработали схему, когда детям давали комплекс витаминов. Это даже получило название «биопрофилактики». Надо сказать, что у меня к этому было несколько скептическое отношение. Они пролечивают детей, скажем тысячу человек, хорошо. Но это же не было записано в каких-то рекомендациях самого высокого уровня законодательной власти! Написали методические указания, которые утвердила местная власть. Проверили — работает. А через пять лет надо снова посмотреть этих же детей? Заводы ведь не закрыли! Загрязнение никуда не ушло. И, что самое обидное, вся эта ситуация за 30 лет Российской Федерации мало поменялась.

— Жаль! Понятно. Давайте к климату теперь перейдем?

— Как вы уже поняли, мне все равно, чем заниматься с точки зрения влияния неблагоприятных факторов окружающей среды на здоровье. Самое главное — разработать адекватный и надежный метод оценки. В 2005 году опубликовал с коллегами первую статью по последствиям жары в Твери, а в 2011 году — уже более фундаментальное исследование по воздействию жары 2010 года…

— Московской жары?

— Понимаете ли, она не только московская жара. Вся европейская часть России пострадала в том или ином виде. Так вот, еще до 2010 года мы с академиком Виктором Васильевичем Малеевым работали над монографией [2], и когда она вышла, я пытался донести результаты этой книжки до руководителей московского здравоохранения. Если бы пришел с улицы, со мной никто бы разговаривать не стал. Но я пришел не просто так. Есть друзья, знакомые, и они организовали мне встречу. Все было очень хорошо, но за этим ничего не последовало, в Горздраве сказали: «Борис Александрович, у нас проблемы за проблемами с содержанием больниц, с коечным фондом, с простынями, бинтами и с чем угодно еще…» После 2010 года все-таки многое изменилось. Нами была разработана совместно со шведами модель смертности по Москве в 2010 году с оценкой воздействия как аномально высокой температуры, так и в целом волны жары и показателей загрязнения атмосферного воздуха, что позволило разработать конкретные рекомендации. Кроме того, когда случилась эта катастрофа, я срочно начал читать, что было раньше сделано в других городах. И самый знаменитый эпизод, который во всех книжках и статьях фигурирует, это 2003 год, очень тяжелая ситуация в Париже и в других городах Франции, тогда французы разработали план. Он назывался «Голубой план Каникуле» [3] — я не знаю французского языка, поэтому он, может быть, немного иначе звучит. Потом я использовал этот план для подготовки плана по Москве. По инициативе департамента природопользования и охраны окружающей среды он был в 2014 году заслушан на заседании московского правительства. 

— А что в этом плане, какие-то особые мероприятия?

— Это такая довольно толстая книга, где подробно расписано для каждого управления и департамента, кто что должен делать. Документ назывался «План действий органов исполнительной власти Москвы». После этого дело сдвинулось, сам видел в Шереметьево, это был 2015 или 2016 год, была жара — а у нас практически каждый год бывает жара, будет это все чаще и чаще, — стояло огромное количество бутылок с водой для пассажиров. Сегодня мне понадобилось пойти в мою поликлинику, которая находится в соседнем здании, и я увидел, что на каждом этаже можно выпить нормальную воду. Вот это вроде бы ерунда, а ведь на самом деле очень важно. Что не удалось сделать — и что сделали французы, — это патронаж людей с малой мобильностью, с теми или иными проблемами, которые живут на верхних этажах зданий, при помощи волонтеров. В России тогда волонтерское движение еще не так было развито, как сейчас… Дальше — необходимо подготовить пакеты информационных документов для населения: что делать во время жары? Что можно есть? Как пользоваться кондиционером? Какая желательна одежда? Как нужно уменьшить число спортивных мероприятий? Что было сделано реально, и я видел своими глазами: создание прохладных комнат. Их стали организовывать в помещениях, где расположены центры социальной защиты, дома инвалидов. У департамента здравоохранения в московском плане адаптации было более 60 позиций начиная с «горячей линии», причем какие-то вещи даже просчитывались с экономической точки зрения. Например, стоит ли организовывать во время жары на выходе из станций метро дежурства экипажей скорой медицинской помощи? Посчитали, что все-таки это невыгодно, потому что это отнимет много времени для других людей, которые тоже ждали медицинскую помощь. 

— А с задымлением что делать? Тушить пожары?

— Провести мелиорацию торфяников, что, кстати, белорусы сделали гораздо раньше, чем наши власти. Весь район на востоке начиная с Рязанской области и даже частей Московской области — это же горящие торфяники тогда были! Их пересушили. Может быть, вы помните, было такое большое увлечение мелиорацией, когда все старались осушить, причем вместо того чтобы наладить какие-то эффективные меры по поднятию сельского хозяйства, решили, как всегда, идти экстенсивным путем, то есть использовать площади торфяников. В итоге они получили пожар 2010 года. С управленческой точки зрения самое главное — то, что правительством было принято постановление о создании плана адаптации. Планы адаптации — это, конечно, самое главное, что есть. Другое дело, как создать такой план, чтобы он работал.

— Так как сделать реальный план действий, который будет работать не только на бумаге?

— Так получилось, что наш институт был одним из исполнителей заказа Минэкономразвития по анализу первых региональных планов адаптации. Там предусматривался первый этап и второй этап. И в планах первого этапа адаптации, к моему огромному сожалению, не было ни слова про то, что нужно делать с точки зрения защиты здоровья людей. Это еще не дошло до исполнителей на местах. Когда дойдет, мне трудно сказать. Потом — второй этап, но он к нам в институт еще не поступал, и я не уверен, что он поступит, потому что сейчас у Минэкономразвития тесные контакты с Агентством стратегических инициатив; может быть, они будут вести такую работу. 

— Так в чем этот план состоит? 

— Это уже далеко от того, чем я занимаюсь. Взять, к примеру, снижение выбросов парниковых газов, о которых мы говорили: прекрасно, если вместе со снижением выбросов парниковых газов идет и снижение выбросов других загрязняющих веществ. Дальше, там идет создание карбоновых полигонов. 

— Это когда из воздуха закачивается СО2, и его связывают каким-либо способом?

— Да, это такая новинка. Действительно технологически интересная. Но давайте посмотрим, как это все лет через пять будет действовать? Будут они эффективными или не будут? К сожалению, на мой взгляд, ничего не происходит в области градостроительства и просто строительства. То, о чем написано и в плане действия по Нью-Йорку, и то, что эффективно используют многие столицы европейских стран, это переход к малоэтажному жилью. Москва, на мой взгляд, идет по самому худшему юго-восточному азиатскому сценарию, который нравится почему-то руководству.

— Небоскребы?

— Да. Человейники — это кошмар с точки зрения создания комфортной городской среды. 

— А это имеет какое-то отношение к климатическим вопросам?

— Непосредственное. Что такое — строительство высотных домов? Происходит полная запечатанность этих территорий, то есть закрытие почвенного покрова, остается гораздо меньше открытой земли в городе. А центры многих российских городов вообще полностью залиты асфальтом, там есть разве что какие-то маленькие кустики.

— По логике, получается, должно быть наоборот? Высокое здание больше людей вмещает, а по площади оно меньше. Вокруг можно лес посадить.

— Но никто же лес не сажает. Никто этого не делает, понимаете? Можно ли эти высотные здания отнести к созданию комфортной городской среды, как написано в очень многих документах российского правительства? 

— Насчет высотных зданий я не знаю. Я год проработал в Сити.

— И как? 

— Чуть не рехнулся, если честно.

— Ну естественно! Причем когда строилась Москва-Сити — это просто знаю от своих коллег из Генплана Москвы, — там же на каком-то месте, где сейчас стоит башня, планировалось в первом варианте что-то типа сквера.

— Конечно! Парк, теннисные корты… А в результате натыкали небоскребов и стали сдавать их в аренду. Все, потому что выгоднее.

— Абсолютно верно. Но есть и положительное в последние годы. Многие вузы начали включать в свою программу вопросы изменения климата и то, как разрабатывать конкретные меры адаптации. Пример, который знаю, — университет ИТМО в Петербурге. Я им читал лекции. В Зарядье прошло несколько климатических форумов, на них была организована секция по городскому здоровью. Мне все-таки удалось создать небольшую группу медиков, которые этими проектами интересуются. Они рассказывали о результатах своих исследований по тому, что делается в том или ином городе.

— Например? Самое интересное можете вспомнить?

— Лидер в этом плане, безусловно, город Архангельск, могу объяснить, почему. В 2003 году в Москве прошла всемирная климатическая конференция, и на нее приехала совершенно очаровательная женщина Беттина Менне, координатор по программе влияния изменений климата на здоровье, хотя сейчас эта программа изменила свое название, что я считаю совершенно правильным — она теперь называется «Здоровье в меняющемся климате». И выяснилось, что в это время начинается проект в разных странах Восточной Европы, который финансирует немецкая сторона, но организует Европейское бюро ВОЗ по разработке планов адаптации к климату. И в этом проекте было запланировано местечко для России. За чашкой кофе, когда меня познакомили с Беттиной, я сказал: «Давайте возьмем какой-нибудь прогрессивный медицинский институт, где я знаю руководство, и попробую прозондировать, можно ли работать в этом регионе». И это сработало. Тогда ректором Архангельского медицинского института был Павел Иванович Сидоров, совершенно замечательный человек. Проект был согласован с министром здравоохранения и губернатором Архангельской области. Но самое главное, были деньги! Понимаете, как только есть финансирование, можно за стол для обсуждения проекта посадить кого угодно. И вот я не вылезал из Архангельска, моя задача заключалась в создании рабочих групп по разным направлениям проекта.

— Как эта работа происходит? Сначала нужно собрать данные, а потом какие-то практические результаты получать?

— Во-первых, нам надо было посадить за один стол, скажем, медиков и местное северное управление Росгидромета по Архангельской области, потому что они не очень любили делиться данными. Был довольно большой план, нам удалось найти географа, который занимается многолетней мерзлотой. (Кстати, мы словосочетание «вечная мерзлота» из нашего лексикона убрали, используем термин многолетняя мерзлота), наладили сотрудничество с территориальными управлениями МЧС, ветеринарной службой, СМИ и другими организациями.

— Почему так важно знать, что происходит с многолетней мерзлотой?

— Это важно для меня как медика: геоморфолог может выделить участки, где происходит «пучение» — как это звучит на их языке, то есть видно разрушение мерзлоты в виде небольших бугорков, а значит возможно и разрушение скотомогильников, захоронений животных, в основном оленей, которые погибли от сибирской язвы. Тогда мы вместе с коллегами по лаборатории опубликовали первую статью, прогноз, что может стать с сибиреязвенными могильниками на территории российской Арктики, где идет наиболее интенсивное потепление и чем это может грозить. Статью опубликовал на английском. Она вызвала большой интерес: поскольку сибирская язва относится к особо опасным инфекциям, это такая полузакрытая тема, следуя традициям Советского Союза. А сейчас так, подозреваю, вообще закрытая. К сожалению, наш прогноз оправдался. В Ямало-Ненецком округе растаяла мерзлота, труп оленя оказался на поверхности. Так случилось, что ребенок зубами вытаскивал жилы, — у ненцев это входит в национальный обычай, — которые потом использовались как нитки для пошива одежды. Один человек умер. Туда даже ввели военных, которые оцепили эту территорию. 

— Какие нужны данные по мониторингу здоровья? Какие параметры измеряют? Вот по Архангельской области, например?

— Во-первых, можно посмотреть смертность… 

— Самое простое!

— Это не самое простое. Вам только так кажется. Это труднодоступные сведения. В 1990-е все было доступно. Потом год за годом потихонечку стали закрывать информацию, а сейчас, как вы понимаете, вообще большая проблема с оперативными данными Росстата. В конце 2010 — начале 2011 года, когда я анализировал ситуацию по европейской части России, я спокойно получал в Росстате данные по суточной смертности. Для того чтобы выполнить хорошую работу, надо работать не с какими-то среднемесячными или среднегодовыми данными, а с суточными показателями и суточными метеоданными. Что нужно делать, если, например, в Архангельске наступает жара? Как вести диалог с коренными народами? На что нужно обратить внимание эпидемиологической службе? Еще конкретнее: когда теплеет вода на несколько градусов, более привольно себя чувствуют возбудители сальмонеллеза, что делать? Дальше: посмотрели, как себя ведет клещевой энцефалит. Была выполнена совместная работа с коллегами из Пастеровского института в Санкт-Петербурге, которые занимаются именно клещевым энцефалитом. Они посмотрели сначала Архангельскую область, а потом еще и Республику Коми, поскольку там тоже большая проблема. Вот практическая значимость. А каким образом возник инцидент, что обнажилось тело оленя из мерзлоты? Где была ветеринарная служба? Оказывается, что ветеринарная служба, поскольку вспышек сибирской язвы давно не было, прекратила ради экономии денег вакцинировать оленей. В рамках этого проекта также был сделан отдельный план для коренных народов на территории Ямало-Ненецкого автономного округа. К сожалению, нам не удалось распространить Архангельский опыт адаптации на другие северные территории. 

— Кто этим занимается в Минздраве?

— В  Минздраве нет ни одного человека, который бы занимался вопросами изменения климата и здоровья. Вот мой доклад 2023 года — «Меняющийся климат и здоровье населения». С большим интересом послушал мой доклад на эту тему замминистра здравоохранения, который отвечает за профилактику в Минздраве. Ну и что?

— А в Роспотребнадзоре?

— Там ситуация немного лучше. Когда мы имеем дело с какими-то надзорными или контрольными органами, самое важное для них — следование методическим рекомендациям. Анна Юрьевна Попова, руководитель Роспотребнадзора, решила выпустить рекомендации по оценке воздействия изменений климата на здоровье. Пригласили в эту команду и меня, вышли методические рекомендации этого ведомства. Это очень важно: как изучать влияние на здоровье людей во время аномально высоких температур? Такая  брошюрка страниц на 10–15. Но есть хоть какой-то документ! И второе: определен в системе Роспотребнадзора институт, который занимается вопросами изменения климата и здоровья населения, это Северо-Западный научный центр гигиены и общественного здоровья.

Вот еще о важном и хорошем: принят федеральный закон о мониторинге многолетней мерзлоты. Вы понимаете, что там потери будут триллионные? Эти предприятия нефтяной, газовой и другой промышленности… 

— …уже плывут?

— Да. В одном из поселков Якутии провалился аэродром. А другой транспортной артерии у них нет! Так вот, теперь мониторинг многолетней мерзлоты будет вести Арктический и антарктический НИИ (Санкт-Петербург). Я во всех своих публикациях или презентациях говорю или пишу, что надо обязательно его сочетать с микробиологическим мониторингом. Тогда ценность этого мониторинга станет гораздо более социально значимой. 

— Да, в мерзлоте много всего может быть заморожено. Бактерии, вирусы…

— В том-то все и дело!

— Скажите, а каким еще образом потепление влияет на эпидемическую обстановку? Те же клещи, например. Их ареал обитания увеличивается, уменьшается? Период их активной деятельности как-то меняется? Увеличивается ли число носителей энцефалита?

— Результат такой: идет потихонечку продвижение клещей в северном направлении, также происходит увеличение числа инфицированных особей. Из другого я хочу обратить ваше внимание и на совсем новую информацию о дальнейшем продвижении лихорадки Западного Нила. 

— Но она ведь всегда периодически бывала даже в Москве. В 2021 году голуби у меня в районе дохли, фламинго в зоопарке умер. 

— Да. Но случаи участились. Были большие вспышки в Ростове-на-Дону, в Волгограде. 

— И вы это связываете с изменением климата?

— К сожалению, да, птицы меняют маршруты. 

— А теперь я вернусь к тому вопросу, с которого начал: что делать с самим изменением климата? Возможно ли, например, создать локально с помощью карбоновых полигонов зону лучшего климата? Лучшей погоды? Скажем, в центре Москвы?

— Не знаю. Это вопрос не ко мне. Я сейчас стал больше обращать внимание на зеленую инфраструктуру. Нужно в принципе менять отношение медиков к этой проблематике. Потому что все воспринимают это просто как украшательство. 

Есть такой исследователь в МГУ, Ольга Александровна Климанова [4]. Она проанализировала при помощи снимков со спутников состояние открытых зеленых пространств, как мы их сейчас называем, в крупных городах России. Довольно печальная ситуация. Почему я сейчас об этом заговорил? Вы мне сказали: надо снизить температуру. Вот эти зеленые массивы реально снижают температуру! 

— Но ведь сразу много других проблем возникает! Не все равно, какое дерево высаживать. Пух и аллергены! Существует очень много аллергенных видов. И это, наоборот, будет для здоровья вредно. Сейчас это как-то учитывается?

— Ответ на первую половину вопроса: конечно, да. Ответ на вторую: нет. Хотя, опять же, на биологическом факультете МГУ есть лаборатория, которая занимается пыльцой. Одно время я был этим очень доволен. У них состоялся хороший контакт с московскими аллергологами. Потом он почему-то рассыпался. 

— Нельзя ли жестко в рекомендациях прописать, что можно высаживать, а что нельзя? Просто как правило.

— А чьи правила? Вы понимаете, вы задали очень верный вопрос. Кому адресовать?

— Понятно. Последний банальный вопрос, который много лет сводит меня с ума: зачем убирают опавшую листву в Москве?

— Ха-ха-ха! Лучше бы вы мне этот вопрос не задавали. 

— И все же. Есть аргументация, что эта листва вредная, потому что в ней накапливаются все вредные химические элементы из городского воздуха. А потом все это уходит в почву. И к вам тут вопрос как к человеку, который занимался химическим составом: это вредно?

— То, что уходит в почву, понимаете… там же все-таки идет очень хорошее очищение. У нас же есть теперь понятие «почвогрунт». То, что есть в городе, даже почвой в классическом определении по Докучаеву назвать нельзя. Это морфологически уже другая субстанция.

Про листву. Конечно, ее нельзя убирать! Причем это заслушивалось на коллегии департамента природопользования. Многие выступали против этого. Там, насколько я понимаю, одержал победу один могущественный чиновник, так как это выгодно некоторым московским структурам.

— Можно ли отслеживать результаты влияния изменений на здоровье населения, если делать лонгитюдные исследования лет на 10, 20? 

— Вы произнесли мое любимое слово: лонгитюдный. Да, да, можно. А кто на это даст деньги? Единственный в России проект, классическое лонгитюдное исследование, — исследование детей, которые подвергались воздействию диоксидов. Этот проект с Гарвардской школой общественного здоровья я вел много лет. Были получены новые данные о влияние низких концентраций диоксинов и других хлорорганических веществ на физическое и половое развитие детей, а потом проследили и репродуктивное здоровье мужчин, были опубликованы десятки статей в англоязычных журналах.

Но в завершении хотел бы вернуться к проблеме влияния изменений климата на здоровье нашего населения. Если ориентироваться на климатические прогнозы, примерно к 2050 году можно ожидать небольшое снижение зимней смертности в северных городах, но из-за увеличения частоты волн жары и они будут страдать от аномальной высоких температур, от нарушений мерзлоты возникают риски для объектов здравоохранения, разрушение дорог затруднит своевременное оказание медицинской помощи, увеличение территорий опустынивания приведет к дефициту воды, росту инфекционных заболеваний. Все это можно предотвратить, если заранее проводить необходимые профилактические мероприятия, информировать население.

 

1 Ревич Б. А. Научные основы гигиенических исследований окружающей среды городов с использованием геохимических методов : автореф. дисс. …д. м. н. М., 1992. URL: http://www.dslib.net/gigiena/nauchnye-osnovy-gigienicheskih-issledovanij-okruzhajuwej-sredy-gorodov-s.html (дата обращения: 13.10.2024).

2 Ревич Б. А., Малеев В. В. Изменения климата и здоровье населения России: анализ ситуации и прогнозные оценки. М., 2011. Второе издание, 2019.

3 France National Heat Wave Plan (Plan National Canicule) // ClimaHealth. URL: https://climahealth.info/resource-library/plan-national-canicule-france/ (Accessed at: October 14, 2024).

4 См.: Экосистемные услуги России. Прототип национального доклада. Т. 3. Зеленая инфраструктура и экосистемные услуги крупнейших городов России / ред.-сост. О. А. Климанова. М., 2021. URL: https://teeb.biodiversity.ru/publications/Ecosystem-Services-Russia_V3_web.pdf (дата обращения: 14.10.2024).

При поддержке гранта Минобрнауки России в рамках федерального проекта «Популяризация науки и технологий» № 075-15-2024-571 и всемерной поддержке Физтех-Союза.