В истории «большой фармакологии» можно выделить две эпохи: период низкомолекулярных лекарств (грубо говоря, таблеток) и период биомолекулярных препаратов (в первую очередь, моноклональных антител). Многие к ним уже сегодня добавляют третью эпоху, генной терапии. И они скорее правы, чем нет: генная терапия определенно существует, и уже не только в виде экспериментальных лекарств на какой-то из фаз клинических испытаний. Но не наравне с таблетками и биомолекулами.
Появление технологий нового поколения — инструментов для редактирования генома и систем доставки этих систем в клетки — с одной стороны, сделало возможными лекарства от болезней, которые прежде были неизлечимы. Это само по себе уже вполне достаточное основание утверждать, что эпоха генной терапии началась. Нюанс, однако, в том, что этим дело не ограничивается. Биотех XXI века может, по крайней мере в теории, намного больше — и это, как это часто бывает с новыми технологиями, пока что скорее проблема. Проблема буквально в том, как быть с этими самыми новыми возможностями. Замечательно, что мы можем спасать жизни младенцев с врожденными болезнями. А можем ли мы теми же самыми средствами сделать ребенка, например, умнее или симпатичнее? Или даже подправить взрослого, который недоволен тем, каким вырос? Или этого мы пока не можем? А когда сможем, подправим?
Впрочем, это вопросы научно-фантастического характера. Представлять себе будущее — приятное занятие ровно до того момента, как возникает вопрос о собственно, становлении этого будущего настоящим. Тут сразу возникают те самые вопросы про то, что делать, кто виноват, и — коль скоро мы живем при позднем капитализме — кто за все это заплатит, и, что еще интереснее, кто на всем этом заработает. И как это должно быть организовано, чтобы в то самое будущее, которое нам так интересно представлять, взяли всех.
Давайте разбираться.
